16 >

     - Беднягу просто превратили в бифштекс, - будто сквозь  сон  слышу  я
высоко над собой страшно хриплый голос; можно подумать, что это  Кейт,  но
голос мужской.
     - Ему теперь одна дорога - в морг, - говорит кто-то другой.
     - Надо бы  убрать  его  отсюда,  Ал,  -  заявляет  первый.  -  Грешно
оставлять человека на улице.
     - Пускай лежит, - отзывается второй. - Ему место в морге.
     - Нет, все-таки его надо забрать, -  решает  после  паузы  первый.  -
Отнесите его вниз и постарайтесь залатать.
     - Как скажете, мистер Дрейк, - соглашается второй.
     Не знаю, что такое это "вниз", но  чувствую,  как  сильные  руки  без
особого усилия берут меня в охапку, точно вязанку дров, и  куда-то  несут.
Только дрова бесчувственны, а я от тряски снова теряю  сознание  в  грубом
объятии незнакомца.
     Дальнейшие мои ощущения представляют собой некое чередование мрака  и
света, причем минуты мрака куда желаннее: они несут забвение, в  то  время
как минуты света полны жгучей боли. Боль  эта,  по-видимому,  целебная,  я
чувствую, как кто-то промывает мне раны  и  накладывает  повязки,  но  все
равно это боль.
     Когда я окончательно прихожу в себя, уже стоит день. Не  знаю,  какой
именно, но день, потому что сквозь окошечко под потолком в комнату  падает
широкий сноп света,  совсем  как  свет  проекционного  аппарата  в  темном
кинозале. Правда, помещение  мало  похоже  на  кинозал,  если  не  считать
полумрака. Скорее его можно принять за кладовку.  Почти  всю  ее  занимает
пружинный матрац, на котором я лежу, и двое людей, склонившихся надо мной.
     Эта пара не похожа на братьев милосердия.  Более  того,  вид  у  них,
особенно если смотреть снизу с матраца, прямо-таки угрожающий. Они разного
роста, но одинаково плечисты, у них одинаково низкие лбы и мощные челюсти,
а две пары маленьких темных глаз смотрят на  меня  с  одинаковым  холодным
любопытством.
     - Кажется, выплыл из ваксы, - констатирует тот, что повыше.
     - Значит, хватит ему валяться, - отзывается тот, что пониже. - Не  то
слишком разжиреет.
     - Пускай жиреет, Боб, - великодушно заявляет высокий.  -  Как  бы  ни
разжирел, все равно ненадолго.
     -  Нет,  при  таком  режиме  он  и  вовсе  обленится,   -   возражает
приземистый.
     Они еще немного спорят, поднимать меня с постели или дать  разжиреть,
но голоса их слабеют, и я опять погружаюсь в темноту и забвение, или,  как
здесь выражаются, в ваксу.
     Когда я вновь прихожу  в  себя,  на  улице  опять  стоит  день,  хоть

Следующая

16 >