20 >

Каюта,  которую занимали Граф и Антонио, находилась  напротив. Я дважды
постучал, но  не получил  ответа.  Войдя  внутрь, я  понял  почему.  Антонио
находился в каюте, но, если бы я даже стучался до второго пришествия, он все
равно бы не услышал.
     Подумать  только, оставить Виа  Венето лишь затем, чтобы так  бесславно
околеть среди  Баренцева  моря.  То,  что  этот  влюбленный  в  жизнь  кумир
европейских  салонов  окончил свои дни в столь  мрачной и жалкой обстановке,
было столь нелепо, что разум отказывался верить. Но факт оставался фактом: у
моих ног лежал мертвый Антонио.
     В каюте  стоял кисловатый запах рвоты, следы ее  были повсюду.  Антонио
лежал не на  койке, а  на ковре рядом с нею, голова его была запрокинута под
прямым  углом  к  туловищу.  Рот и  пол рядом были в крови, не успевшей  еще
свернуться.  Руки  и  ноги  судорожно вывернуты, побелевшие  кисти  сжаты  в
кулаки.  По словам Графа, Антонио катался и  стонал,  и  он  был  недалек от
истины: Антонио  умер  в муках. Наверняка  бедняга надрывно кричал, звал  на
помощь,  но из-за  бедлама, устроенного "Тремя апостолами", криков его никто
не  услышал. Тут я вспомнил вопль, донесшийся до  меня в ту минуту,  когда я
беседовал  с Лонни Гилбертом у него в  каюте, и похолодел: как же я не сумел
отличить поросячий визг рок-певца от вопля человека, умирающего в мучениях!
     Опустившись  на  колени,  я осмотрел мертвеца,  но  не обнаружил ничего
такого, чего бы не заметил любой. Я  закрыл  ему веки  и, помня о неизбежном
rigor  mortis (*4),  без труда  расправил  его скрюченные конечности.  Затем
вышел из  каюты и,  заперев  дверь, после недолгого колебания опустил ключ в
карман: если у Графа столь тонкая натура, как он утверждает, он будет мне за
это только благодарен.

Следующая

20 >